— Спасибо, Джим, что позвонил.

— Не за что, старина. Надо держаться заодно! Как все прошло?

— Паршиво. Они не слушали ни меня, ни Крэнфилда. Они заранее решили, что мы кругом виноваты.

Джим усмехнулся:

— Неудивительно. Знаешь, что случилось тогда со мной?

— Нет, а что?

— Когда мне решили вернуть мою лицензию, они назначили заседание комитета на вторник, а потом по каким-то причинам решили отложить на четверг. Являюсь я туда в четверг днем, они начинают что-то мямлить, тянуть резину, учат, как себя вести в будущем, а потом, подержав меня в напряжении, сообщают, что я снова могу выступать. Тогда я решил захватить с собой «Скаковой календарь», чтобы быть в курсе всех последних событий, а он, как известно, выходит по четвергам в двенадцать часов, обрати внимание — в двенадцать! Открываю я его, и первое, что бросается мне в глаза, — это сообщение о том, что я восстановлен в своих правах. Неплохо, да?! Результат разбирательства опубликован за несколько часов до его начала!

— Чудеса, и только, — сказал я.

— Но это так! Причем, учти, мне возвращали лицензию, не отбирали! И все равно решили все загодя. Никак не могу понять, зачем им было созывать то второе заседание — это же чистая трата времени, старина!

— Фантастика, — отозвался я, хотя, откровенно говоря, после того как я сам побывал на заседании Дисциплинарного комитета, эта история показалась мне вполне правдоподобной.

— Когда они собираются вернуть тебе лицензию? — спросил Джим.

— Они не сказали.

— И даже не сообщили, когда можно подать апелляцию?

— Нет.

Джим произнес одно очень грубое слово.

— Учти, старина, очень важно выбрать правильный момент, когда подавать прошение о помиловании.

— То есть?

— Я подал свое заявление ровно в тот день, когда имел право это сделать, но выяснилось, что стюард, который был уполномочен решать такие дела, отправился в путешествие на Мадейру и мне пришлось ждать его возвращения.